Table Of ContentÑåðèÿ
«ÐÓÑÑÊÈÉ ÏÓÒÜ»
È . À . Á Ó Í È Í
:
P R O E T C O N T R A
Ëè÷íîñòü è òâîð÷åñòâî Èâàíà Áóíèíà
â îöåíêå ðóññêèõ è çàðóáåæíûõ
ìûñëèòåëåé è èññëåäîâàòåëåé
ÀÍÒÎËÎÃÈß
Èçäàòåëüñòâî
Ðóññêîãî Õðèñòèàíñêîãî ãóìàíèòàðíîãî èíñòèòóòà
Ñàíêò-Ïåòåðáóðã
2001
I
È Ç Í À Ñ Ë Å Ä È ß
È . À . Á Ó Í È Í À
И.А.БУНИН
<Стихотворный2ци4л>
ПОТЕРЯННЫЙ РАЙ
У райской запретной стены,
В час полуденный,
Адамий с женой Еввой скорбит:
Высока, бела стена райская,
Еще выше того черные купарисы за ней,
Густа, ярка синь небесная;
На той ли стене павлины сидят,
Хвосты цветут ярью(зеленью,
Головки на зубчатых венчиках;
На тех ли купарисах птицы вещие
С очами дивными и грозными,
С голосами ангельскими,
С красою женскою,
На головках свечи восковые теплятся
Золотом(пламенем;
За теми купарисами пахучими —
Белый собор апостольский,
Белый храм в золоченых маковках,
Обитель отчая,
Со духи праведных,
Убиенных антихристом:
— Исусе Христе, миленький!
Прости душу непотребную!
Вороти в обитель отчую!
10 И. А. БУНИН
СИРИУС
Где ты, звезда моя заветная,
Венец небесной красоты?
Очарованье безответное
Снегов и лунной высоты?
Где молодость простая, чистая,
В кругу любимом и родном,
И старый дом, и ель смолистая
В сугробах белых под окном?
Пылай, играй стоцветной силою,
Неугасимая звезда,
Над дальнею моей могилою,
Забытой Богом навсегда!
* * *
У птицы есть гнездо, у зверя есть нора.
Как горько было сердцу молодому,
Когда я уходил с отцовского двора,
Сказав прости родному дому!
У зверя есть нора, у птицы есть гнездо…
Как бьется сердце, горестно и громко,
Когда вхожу, крестясь, в чужой, наемный дом
С своей уж ветхою котомкой!
* * *
Печаль ресниц, сияющих и черных,
Алмазы слез, обильных, непокорных,
И вновь огонь небесных глаз,
Счастливых, радостных, смиренных,—
Все помню я... Но нет уж в мире нас,
Когда(то юных и блаженных!
Откуда же являешься Ты мне?
Зачем же воскресаешь Ты во сне,
Несрочной прелестью сияя,
<Стихотворный цикл> 11
И дивно повторяется восторг,
Та встреча, краткая, земная,
Что Бог нам дал и тотчас вновь расторг?
ВЕНЕЦИЯ
Колоколов средневековый
Певучий зов, печаль времен,
И счастье жизни вечно новой,
И о былом счастливый сон.
И чья(то кротость, всепрощенье
И утешенье: все пройдет!
И золотые отраженья
Дворцов в лазурном глянце вод.
И дымка млечного опала,
И солнце, смешанное с ним,
И встречный взор, и опахало,
И ожерелье из коралла
Под катафалком водяным.
* * *
Уж как нá море, нá море,
На синем камени,
Нагая краса сидит,
Белые ноги в волне студит,
Зазывает с пути корабельщиков:
— «Корабельщики, корабельщики!
Что вы по свету ходите,
Понапрасну ищете
Самоцветного яхонта(жемчуга?
Есть одна в море жемчужина —
Моя нагая краса,
Уста жаркие,
Груди холодные,
Ноги легкие,
Лядвии тяжелые!
Есть одна утеха не постылая—
На руке моей спать(почивать,
12 И. А. БУНИН
Слушать песни мои унывные!»
Корабельщики плывут, не слушают,
А на сердце тоска(печаль,
На глазах слезы горючие.
Ту тоску не заспать, не забыть
Ни в пути, ни в пристани,
Не отдумать дóвеку.
* * *
Льет без конца. В лесу туман.
Качают елки головою:
«Ах, Боже мой!»—Лес точно пьян,
Пресыщен влагой дождевою.
В сторожке темной у окна
Сидит и ложкой бьет ребенок.
Мать на печи,—все спит она,
В сырых сенях мычит теленок.
В сторожке грусть, мушиный гуд...
— Зачем в лесу звенит овсянка,
Грибы растут, цветы цветут
И травы ярки, как медянка?
Зачем под мерный шум дождя,
Томясь всем миром и сторожкой,
Большеголовое дитя
Долбит о подоконник ложкой?
Мычит теленок, как немой,
И клонят горестные елки
Свои зеленые иголки:
«Ах, Боже мой! Ах, Боже мой!»
ДОЧЬ
Все снится: дочь есть у меня,
И вот я, с нежностью, с тоской,
Дождался радостного дня,
Когда ее к венцу убрали,
<Стихотворный цикл> 13
И сам, неловкою рукой,
Поправил газ ее вуали.
Глядеть на чистое чело,
На робкий блеск невинных глаз
Не по себе мне, тяжело,
Но все ж бледнею я от счастья,
Крестя ее в последний час
На это женское причастье.
Что снится мне потом? Потом
Она уж с ним,— как страшен он!—
Потом мой опустевший дом—
И чувством молодости странной,
Как будто после похорон,
Кончается мой сон туманный.
И.А.БУНИН
Освобождение2Толсто>о
<фра%мент,+ис.люченный+ценз6рой
в+советс.их+изданиях>
<…> Крайний пример наиболее тупого толкования его учения
и даже смысла всех его писаний дали русские марксисты. Еще
много лет тому назад, еще до воцарения коммунистов в России,
читал в Париже известный марксист Дейч лекцию «О Толстом с
точки зрения научного социализма». Лекция сопровождалась
выступлениями других ораторов, в том числе одного из самых
известных не только в России, но и во всей социалистической
Европе марксиста Плеханова. Он вполне серьезно слушал Дей(
ча, не во всем согласился с ним, однако в конце концов привет(
ствовал его: «Все(таки, сказал он, это первая попытка подобрать
ключ к творчеству Толстого». Алданов, сведениями которого я
тут пользуюсь, замечает, говоря об этом ключе в своей статье,
напечатанной в столетнюю годовщину рождения Толстого, что с
таким же правом можно было бы подыскать ключ к творчеству
Бетховена в связи с теорией о происхождении видов Дарвина.
Позволительно было надеяться, говорит он, что «первая попыт(
ка» подобрать такой ключ к Толстому останется последней; но
надежда эта не оправдалась: в коммунистической России вышло
уже свыше 80 работ о Толстом—все «с точки зрения научного
социализма». Точка эта очень проста: «Толстой поражает своим
социальным убожеством, идеологической ложью, но ценен тем,
что в дни мрачной реакции возвысил свой голос против паразит(
ствующих и насильничающих»,—о том, что Толстой возвысил
бы свой голос и в дни коммунистической «реакции» против всех
ее насилий, не говорится, конечно; «Толстой делал подрыв бур(
жуазии и дворянско(помещичьему самодержавию... Читать о
Толстом нужно теперь у Ленина, у Луначарского...» Что ж мож(
но прочесть у Ленина?
Освобождение Толстого 15
В его статье, написанной по поводу восьмидесятилетия Тол(
стого, я прочел следующее: «Противоречия в произведениях,
взглядах, учениях в школе Толстого—кричащие. С одной сто(
роны—гениальный художник, давший не только несравненную
картину русской жизни, но и первоклассные произведения ми(
ровой литературы. С другой стороны—помещик, юродствующий
во Христе. С одной стороны—замечательно сильный, непосред(
ственный и искренний протест против общественной лжи и фаль(
ши, а с другой стороны—“толстовец”, то есть истасканный,
истеричный хлюпик, называемый русским интеллигентом, ко(
торый, публично бия себя в грудь, говорит: “Я скверный, я гад(
кий, но я занимаюсь нравственным усовершенствованием, я не
кушаю больше мяса и питаюсь теперь рисовыми котлетками”. С
одной стороны—беспощадная критика капиталистической экс(
плуатации, разоблачение правительственных насилий, комедии
суда и государственного управления, вскрытие всей глубины
противоречий между ростом богатства и завоеваниями цивили(
зации и ростом нищеты, одичалости и мучений рабочих масс; с
другой стороны—юродивая проповедь “непротивления злу на(
силием”. С одной стороны—самый трезвый реализм, срывание
всех и всяческих масок; с другой стороны—проповедь одной из
самых гнусных вещей, какие только есть на свете, именно—ре(
лигии, стремление поставить на место попов по казенной долж(
ности попов по нравственному убеждению, то есть культивиро(
вание самой утонченной и поэтому особенно омерзительной
поповщины». Тут вспоминается и Горький. Горький, тоже имев(
ший удивительную способность делать решительно все, о чем бы
он ни заговорил, пошлым и плоским, говорит в своих воспоми(
наниях о Толстом (безмерно лживых чуть не на каждом шагу),
будто Толстой сделал ему однажды такое заявление: «Наука есть
золотой слиток в руках шарлатана(химика; вы хотите ее упрос(
тить, сделать ее доступной для всех: оказывается, что вы наче(
канили кучу фальшивой монеты, и народ не поблагодарит вас,
когда узнает действительную цену этой монеты». Тут нет, конеч(
но, ни единого толстовского слова,—все выдумано и все совер(
шенно противоположно духу и речи Толстого. Но не в том дело.
Говоря по существу, так ли уж отличается Горький от всяких
прочих толкователей Толстого? Прочие говорят в том же роде.
Этот моралист и социальный реформатор был опаснейший рево(
люционер, выразитель наиболее бунтарских свойств русской
души,—так, возмущаясь, говорят толкователи «правые». «Ле(
вые» же восхищаются: «Не было, кажется, ни одно<го> роково(
го вопроса в сфере экономической, государственной, междуна(
16 И. А. БУНИН
родной, которого не коснулся бы он». Упирают на это и его био(
графы: один (Бирюков) ставит во главу угла всех толстовских
терзаний такое положение: «Над народом находится так назы(
ваемый высший, правящий класс,—преступный, по мнению
Толстого». Другой (Полнер)—«несправедливость существую(
щих земельных отношений: в этом великом грехе старец Толстой
видел главную причину всех социальных невзгод». <…>
