Table Of ContentÑåðèÿ
«ÐÓÑÑÊÈÉ ÏÓÒÜ»
Ì . Ì . Á À Õ Ò È Í
:
P R O E T C O N T R A
Ëè÷íîñòü è òâîð÷åñòâî Ì. Ì. Áàõòèíà
â îöåíêå ðóññêîé è ìèðîâîé
ãóìàíèòàðíîé ìûñëè
Àíòîëîãèÿ
Òîì I
Èçäàòåëüñòâî
Ðóññêîãî Õðèñòèàíñêîãî ãóìàíèòàðíîãî èíñòèòóòà
Ñàíêò-Ïåòåðáóðã
2001
К.Г.ИСУПОВ
Уро(cid:179)и(cid:3)М.М.Бахтина
Необходимо новое философское удивление
перед всем. Все могло быть другим.
М.М.Бахтин (12.10.1943)
I. СЛЕПАЯ ЛАСТОЧКА
Когда молодые теоретики московского академического Инсти&
тута мировой литературы отправили в ноябре 1960года письмо
«саранскому отшельнику», а в июне следующего трое из них по&
ехали на встречу с живой легендой, вряд ли кто предполагал, что
им предстоит заново открыть миру гениального автора прочно
забытых исследований и споспешествовать изданию новых книг
Михаила Михайловича Бахтина.
Как ни относиться к таким замечательным ученым и ярким
личностям, как Сергей Георгиевич Бочаров, Георгий Дмитрие&
вич Гачев, Вадим Валерьянович Кожинов, Владимир Николае&
вич Турбин, бесспорно одно: если бы даже никто из них не напи&
сал ни строчки, за ними—память исполненного культурного
долга, высокий смысл которого делает их поступок центральным
событием не только их личных биографий, но и жития уже двух
поколений. Они подарили России философа, кардинально опре&
делившего пути развития свободной мысли своего столетия.
Бахтина читают девятое десятилетие. Сейчас определенно
можно сказать, что ни один отечественный мыслитель Серебря&
ного века не привлекал к себе столь масштабного внимания ми&
ровой гуманитарной общественности. Бахтин не просто «попу&
лярен» и «известен», как известны классики—писатели и
философы XIX—XXвв. Бахтин—всепланетное явление, герой&
8 К. Г. ИСУПОВ
«трикстер» современной ноосферы. Его научная проза, переве&
денная на основные языки мира, стоит у истоков фундамен&
тальных стратегий мысли ХХ века и существенным образом
определяет контуры диалогической философии, нужду в кото&
рой заявило третье тысячелетие. Имя Бахтина поставлено иссле&
дователями его творчества в типологические ряды от марксизма
и персонализма до семиотики и постмодерна. И все же—чем
больше о Бахтине читаешь, тем острее тревожное чувство внена&
ходимости нашего ученого относительно этих приравниваний и
сопоставлений.
Чем с бóльшим азартом примеривают к Бахтину легко узна&
ваемые ярлыки ученых профессий и предпочтений, тем яснее
становится, что есть в нем некий не схватываемый никакими
таксономическими дефинициями «остаток». Это чувство может
свидетельствовать о профессиональном ущербе квалификаторов,
а может—и о тайне личности, упрямо сопротивляющейся идее
предела.
Вопрос о границах личности широко обсуждается в трактатах
Серебряного века. Оглянувшись на себя, «я» обнаружило в гори&
зонте своего видения смутный пока абрис Другого, чья позиция
была признана более компетентной, чем своя собственная.
Бахтину как&то удавалось совмещать в себе разные точки зре&
ния «я» («для себя», для Другого, «для “мы” и “ты”»). Под его
пером проблема общежитейности этих «персонажей» получала
столь контрастное освещение, что сумма ракурсов и метод их со&
четаний не укладывались ни в какую из готовых персонологий.
Скульптор новых архитектоник понимания и описания, Бах&
тин создавал многомерные «множества» (в смысле Г.Кантора) в
пространствах такой метóды, которые в логическом и таксоно&
мическом смысле были на несколько порядков выше, о чем толь&
ко мечтать могли компаративизм, социологизм, фрейдизм или
классическая герменевтика со всеми ее филиациями, вместе взя&
тыми.
Нам только кажется, что термины «жанр» или «диалог» ясны
в бахтинском контексте рабочего словоупотребления. Стоит толь&
ко вспомнить: «мы думаем жанрами» или «быть—значит об&
щаться диалогически», как эти простые с виду слова становятся
маркерами сложнейшей, даже предельно сложной экзистенци&
альной проблематики.
Скольжение в глубину бахтинского контекста головокружи&
тельно, приманчиво и опасно. В этой прозе, как в трагедиях Шек&
спира, нет смыслового дна. Бахтин—философ перспектив, а не
Уроки М.М.Бахтина 9
решений, этим он близок своему Достоевскому. Это мыслитель,
бесстрашно открытый будущему, как и его Рабле.
Главный соблазн бахтинизма1—кажущаяся легкость приме&
нения «технологий»: бахтинская стилистика действует неотра&
зимо. В ней есть демонизм «прелести» и обаяния. Как после чте&
ния Пастернака хочется писать стихи, так проза Бахтина мощно
и заразительно излучает энергетику письма. Теперь, когда ее
избыточное влияние в формах моды и научно&кружкового, быто&
вого «мимесиса» почти кончилось, можно спокойно подумать о
том, как мы прожили «первое столетье с Михаилом Бахтиным»,
говоря названием итоговой монографии американской исследо&
вательницы Кэрил Эмерсон2.
Приманчивость стилистики Бахтина—не только в проблем&
ности, в «экзотической» тематике, даже и не в яркости его про&
зы. Она—в утверждении самой логики подхода. Эйдосы вещей
и «эйдосы» проблем как бы сами себя рассказывают, как тот пей&
заж за вагонным окном у Пастернака, что «сам пленял, как опи&
санье, Он что&то знал и сообщал».
Суметь разговорить долго молчавший текст, упросить его по&
казать свою смысловую игру, дыхание, мимику,—для этого надо
было найти в тексте некий ключ и распаковать его самосознание
(Т.Манн о своей тетралогии об Иосифе: книга по ходу повество&
вания «обретает самосознание»), обнажить и предъявить его, как
это делает пародия, которая по своему жанровому заданию стре&
мится к самообнаружению лексического и интонационного тела
чужого стиля.
«Вопрос не в том, в каком жанре работал Бахтин» (М.Рык&
лин), но в новой установке к материалу, который, как камень
готики, желает забыть, что он камень и «материал» и стремится
стать жестикулирующим, выразительным бытием и говорящим
эйдосом. Бахтин хотел вернуть науку к ее источности («инонау&
ке»)—ко временам ее самоощупывания и саморазглядывания,
«раздеть» ее, освободить от самозваных форм и заставить гово&
рить правду на ее собственном (первичном) языке. Если «я» об&
речено на Другого (потому что тот и другой—личности), то на&
ука обречена на свой (мета)язык, аппарат, органон. Как снять
эту обреченность? Восстановлением границы языка и предмета
(символа и смысла), но не делящей их, а сдружающей на перво&
зданной плоскости «отношений» (взаимопоясняющих соотнесе&
ний).
В идеале аналитик «внеприсутствует», лишь наблюдая про&
буждение текстов. Как фигуры Родена, просыпающиеся в кам&
10 К. Г. ИСУПОВ
не, они силятся выбраться из объятий тяжкой материи, освобо&
диться от «тяжелого сна тупой длительности»3.
Наилучшим свидетельством факта «внеприсутствия» Бах&
тина в собственных текстах является читательское чувство от&
сутствуюшей «методики», «методологии»—как ни много на&
писано именно о бахтинской методологии гуманитарных наук
специально. У структуралистов и постструктуралистов методо&
логия выпирает наружу сквозь материю текста, у них материал
натянут, как чехол, на логический каркас метода. У Бахтина про&
ясняется внутренняя органика, первичность смысла, смыслопо&
рождающие архитектоники текста, жанровая «машина» смыс&
лов и осмыслений бытия. Кажется иногда, что Бахтин не знает
этапности аналитических усилий, он знает аспектологию. В фи&
налах его текстов нас ждет не анализ, синтез и прочие ступеньки
благополучного восхождения к выводу, а целостное «схватыва&
ние» без гарантии точки: текст есть личность и даже—Личность.
Бахтин воспринимает текст в аспекте его способности проявить&
ся с любой стороны, каждый его уровень обладает абсолютной
внутренней компетенцией смыслового проя′вленья. Поэтому не
столь важно, о чем в данный момент работы с текстом идет речь—
об «искусстве и ответственности» или о роли соединительных
союзов.
Масштаб понимания—как перевернутый конус, острие ко&
торого входит в глубину текста: чем глубже погружение, тем мас&
штабнее видение&понимание. Рабочая модель труда Бахтина—
последовательное всматривание в лепестки смысловой розы тек&
ста, растущей в его культурном поле—фабульно&жанровой па&
мяти и историческом контексте; см. образ розы в комментарии
Вяч. Иванова («Движение розы соединяет все и проникает во все.
В “Феофиле и Марии” розой начинается и розой кончается; даже
с точки зрения фабулы здесь розы» <Э, 383>).
Что может напомнить стилистика Бахтина современному чи&
тателю?
«Эссеизм», «герменевтика», «анализ»—все эти слова на фоне
Бахтина теряют свой привычный объяснительный характер.
Текст для Бахтина был личностью, сам Бахтин по отношению к
тексту был Другим, т.е. единственным осуществителем текста.
Заметим, с обратной связью: откомментированные Бахтиным
произведения не избавить теперь от бахтинского «избытка виде&
ния». Не в этом ли причина того, что о творчестве Рабле мы дав&
ненько не видим ни исследований, ни книг, ни диссертаций?
Множество работ о Достоевском строится теперь в форме диало&
га с Бахтиным.
Уроки М.М.Бахтина 11
В рамках отечественной культуры стиль работы Бахтина ни&
кого не напоминает: у нас почти не было (за рамками бахтинско&
го круга) людей, которые в той же мере сочетали такую глубину
философской интуиции с филологической компетенцией (отчас&
ти это связано с разрывом связей между разными гуманитар&
ными и собственно&филологическими направлениями). Те, кто
захотел соединить эти традиционно врозь живущие качества
(А.Лосев, А.Мейер, П.Флоренский) дали нам иные типы син&
теза методологий—все трое кардинально отличны от Бахтина
характером дистанций меж «я» исследователя и его объектом.
Вся сумма философской критики Серебряного века оказывается
в нынешнем труде понимания наследия Бахтина не слишком уме&
стным фоном (хотя автор этих заметок и предпринимал такие по&
пытки, пользуясь белыми нитками). Соседства, типа «Бердяев и
Бахтин», «Штейнберг и Бахтин», «Вяч.Иванов и Бахтин» (ряд
легко продолжить), продуктивны для аналогии при «разговорах
запросто», но они продуктивны только для левых членов анало&
гии.
Что до нынешнего Запада, то его голоса значимы как свобод&
ные речеизъявления собеседников Бахтина,—так ли это мало?4
Если убрать из сегодняшнего контекста имена значительных со&
беседников&современников Бахтина, включая всю «Невельскую
школу»,—ничего не изменится в том смысле, что «бахтинская»
проблематика ожидает нас в ближних горизонтах таких миро&
воззрений, которые лишь хронологически примыкают к Бах&
тину.
Два примера. Кем это сказано: «Другой может понять нас, мы
же сами себя—никогда»? Или—это: «Может быть, каждый
твой вздох—последнее дыхание другого»; «единственное спа&
сение—жизнь другого»?
Первая цитата—из О.Вейнингера, вторая—Э.Канетти5. Оба
автора озабочены Другим в контекстах совсем иных философ&
ских пристрастий; эти красивые формулы напоминают этичес&
кие дефиниции Бахтина так же, как футляр для скрипки напо&
минает очертания спрятанного в нем инструмента.
Как всякий Другой, Бахтин уникален своими приемами, оп&
тикой чтения и позицией понимания. Этого рода опыт передава&
ем только в форме овнешненного подражания (что и происходит
с авторами—эксплуататорами терминов Бахтина). Бахтин не ус&
ваивается в формах наследуемой методологии (она растворена в
стилистике и сама есть «стиль», т.е. «человек»—по крылатому
афоризму Бюффона), как усваиваются органоны «Морфологии
сказки» или «Мифологичных», или «Лекций по структуральной
12 К. Г. ИСУПОВ
поэтике». Бахтин передает настроение, пафос, но с в о й путь
вхождения в живую семантику произведения, как путь всякого
«я»—не передаваем, как не передаваем опыт молчания или ми&
стического озарения. Не потому ли у него не было прямых уче&
ников? Можно по&следовать, но нельзя научиться. Можно при&
нять Бахтина&собеседника или перечеркнуть его реплики, и все
же личный опыт философской персонологии Бахтина может быть
актуализован лишь в форме овнешняющего показа, как это про&
изошло на почве литературной: см. образ Бахтина в прозе К.Ва&
гинова—даже он не смог (не захотел?) ничего толком пояснить
и показать; осталась цитата из внутренней речи героя&«филосо&
фа» («Мир не дан, а задан»), и то она не столько Бахтину принад&
лежит, сколько Вяч.Иванову. То же—и в игровой драматургии
Л.Клеберга «Пепельная среда» (1988): Эйзенштейн и Бахтин
изъясняются цитатными коллажами. Читатель не увидит в этих
остроумных вещах внедрения их авторов в бахтинскую глубину
личной работы с обетованием личной методологии и собственно&
го методологического фундамента. Новое поколение наследует
не опыт, а термины его описания, «язык», а не тропу—навер&
ное, так и должно быть по закону обновляющего мысль научного
преемства.
Непроницаемость Бахтина сродни эпосу с его «абсолютным
прошлым». Чему можно научиться у Бахтина? Свободе в эстети&
ческой вере. Мысли о том, что у инонауки «обителей много», что
искусство, а не философия есть источник последнего (на сегод&
ня) знания о вечном и вечно незавершенном человеке. Спасение
есть акция эстетическая по форме и содержанию. В этих тезисах
Бахтина звучит то убеждение, что не надо бояться страшного и
ужасного—мир открыт своим возможностям («все—впереди»),
и жутковатые монстры Рабле освободят место иным формам
жизни.
Искусство не бывает сатанинским или несатанинским—оно
человеческое со всеми преобладающими на данный момент
доминантами человеческого. Бахтин не ощущал себя чужим в ис&
тории научной мысли. Возвращая свои объекты к смысловым ис&
токам, Бахтин удивляется (утраченная нами позиция Бахтина—
удивление не как прием <тыняновское «остранненье»>, а как
фиксация объекта в стадии возможного) их устройству с наивно&
стью и радостью первооткрывателя. Новое «философское удив&
ление» («начало философии») застает его на стадии, когда объект
только начал жить, у него все впереди. Бахтину интересно веч&
ное будущее объекта, взятого в источной развертке его тепереш&
ней жизни (эпос, карнавал или—фрейдизм, формалисты). Фи&
Уроки М.М.Бахтина 13
лософ берет свои объекты в час их рождения и рассматривает с
позиции, не совсем обычной—с точки зрения историзма возмож&
ностей. Этот необычный историзм вызвал обвинения в антиисто&
ризме—см. многочисленные попреки в преувеличении роли
мениппеи). Это был историзм, умевший пережить свою память
будущего как бы заранее—не из ХХ века, а из эпохи своей жан&
ровой юности.
Новаторство Бахтина обусловлено не условиями взрыва гума&
нитарной мысли (или ее кризисом), но расцветом новых типов
литературной культуры и гибелью ренессансного реализма. Эс&
тетический мифологизм Джойса и модерна в целом Бахтин «ком&
пенсирует» (преображает) принципом своего научного историз&
ма возможностей. Он может сказать, что мир эпоса непроницаем,
что в него нельзя войти, как входим мы в современный роман,
потому что речь в эту минуту идет о жизни эпического текста в
моменте его источной внутренней жизни, а не в истории воспри&
ятия. Иначе говоря: нельзя войти в старый текст до тех пор, пока
сам он не припомнит судьбы своего движения в веках последую&
щей культуры и вдали от культурного топоса своей историче&
ской молодости. Вот здесь&то и наблюдается иллюзион «внеисто&
ризма» Бахтина. Ученый желает войти в вечное время. Там, где
модерн утверждает вечное в форме мгновенного (Пруст), Бахтин
утверждает мгновенное в форме вечного. Бахтин спасает не на&
уку, а культуру (включая культуру науки). Защитить на исходе
1946г. диссертацию о Рабле, т.е. отстоять во времена повальной
разрухи новый взгляд на культуру, означало реабилитировать ее
в условиях, не мыслимых для реабилитации.
В руках Бахтина эстетика и искусство, наука и культура, тео&
рия и жизнь не то чтобы «поменялись» местами—они впервые
оглянулись на взаимные культуротворческие возможности. Меж&
ду литературой, с ее привычными и по&русски прямыми проек&
циями на жизнь и самой жизнью встала философская техноло&
гия пробабилистической коррекции Бахтина. Научный подвиг
Бахтина свершен внутри жизни, а не мысли или искусства. Ина&
че его работа не была бы целостным актом поступающего созна&
ния. Бахтин нашел программу смысловой консервации вечнос&
ти и способ преображения повседневного в будущее, которое уже
здесь&и&теперь.
Подарить технологию обретения будущего—этого не удава&
лось, кажется, никому. Дар Бахтина знаменовал торжество эпи&
стемологического реализма, который работает, как и литератур&
ный «реализм в высшем смысле», с эмбрионами возможных
миров6.
14 К. Г. ИСУПОВ
Библейская «стрела времени» действует и здесь: от творения
через откровение к искуплению, спасению и преображению.
Текст создается, текст говорит, текст телеологически внедрен в
историю человеков, текст хранит нравственную правду о мире и
о поступке в мире, текст есть инструмент эстетического сбыва&
ния смысла в мире и завершение вечного человека в его мировой
судьбе.
Бахтин раскрыл эстетическую модель истории как богоче&
ловеческого диалога в его самоцельной культуротворческой
интенции. Чтобы выскользнуть из тотального бытия (из безна&
дежно&нудящей отданности ему), не обязательно терять само бы&
тие—достаточно перейти на тропу соседнего смысла, наличие
которой предположено амбивалентным хитроумием мира и ос&
ваивающих мир символов.
Преображение понятий этики Бахтиным полезно понять в
контексте «возможного мира» (она—«не от мира сего»). Бахтин
ждал собеседников из другого времени и чуть ли не другой онто&
логии («Я думал, что все умерло»,—такой репликой встретил
он разыскавших его в Саранске молодых энтузиастов ИМЛИ).
Ему не надо было ничего завершать в рамках единственного не&
альтернативного существования, на которое он был обречен. Важ&
но было «завести» вечный двигатель мирового вероятия, нару&
шить угрюмую каузальность здесь&бытия и выйти к чуду. Наука,
имеющая дело с уникальным (субъект и его опыт), не может быть
наукой. Это не наука, а коллекция исключений из неведомой (или
отсутствующей) законности. Но если в тексте нам дана жанро&
вая или символическая индукция человеческого поведения, то с
таким материалом возможен эксперимент («…Мы эксперимен&
тируем, чтобы предсказывать» <СС(cid:21)5, 316>).
Может ли наука анализа текста учиться у литературы и куль&
туры? Пример Бахтина показывает, что это возможно: принци&
пы построения картины мира у Рабле превратились у Бахтина в
бесстрашную апофатику аналитика. Тексты Бахтина должны
быть поняты так, как мы читаем «Дневник писателя» Достоев&
ского—последние созданы в том же режиме внутреннего сочув&
ствия парадоксализму и мыслительного андеграунда, в каком
создавались образы «Записок из подполья» и «Сна смешного че&
ловека».
Куда как приятно числить себя в школе Бахтина. Но—не уго&
тована ли нам, свидетелям сумеречно&теневой эпохи, судьба ман&
дельштамовой ласточки—вернуться в чертог теней, ведомыми
великой Тенью?
Уроки М.М.Бахтина 15
II. УРОК ПЕРВЫЙ: ВСПЯТЬ$ЧТЕНИЕ
Мы попытаемся защитить ту мысль, что многие кажущиеся
противоречия методологического Органона Бахтина и отсутствие
в его картине мира последних выводов может быть в какой&то
мере объяснено косвенной причастностью мыслителя к традиции
восточного богословствования и философствования, получившей
название апофатической. Речь идет о маргинальном присутствии
Бахтина в этой школе мысли, а не о специальном к ней внима&
нии или сознательно выбранном приоритетном пути. Само слово
«апофатика» Бахтина—редкость. Так, в оглавлении ФМЛ встре&
чаем «Апофатический метод определения особенностей поэтиче&
ского языка»; раздел этот завершен репликой: «Нам понятен апо&
фатический метод в богословии: Бог не познаваем, и его
приходится характеризовать через то, что он не есть» (ФМЛ.
1993, 99).
Непрерывный ориентационный поиск в мире готовых фило&
софских систем не завершился у Бахтина предпочтением какой&
либо единственной, но привел его к специфично русскому право&
славному типу «ученого незнания», прообразы которого восходят
не столько к Николаю Кузанскому и вдохновлявшему его Дио&
нисию Ареопагиту, сколько к отрицательно&утверждающей фе&
номенологии русской святости и русского юродства. Схожим
образом гносеологический самоотказ таких мыслителей, как
Г.Сковорода, Ф.Достоевский, Л.Толстой, Н.Федоров7 позволя&
ет поставить их в типологический ряд по признаку близости к
философской манере «простеца» Кузанца. Подлинным своим ис&
точником названные мыслители имеют апофатическую архаику
в сфере поведения, т.е. все то же юродство.
Г.В.Флоровский, высоко оценивший бахтинскую книгу о
Достоевском в «Путях русского богословия», говорит: «Апофа&
тическое “не” не следует перетолковывать и закреплять катафа&
тически, апофатическое “не” равнозначно “сверх” (или “вне”,
“кроме”),—означает не ограничение или исключение, но воз&
вышение и превосходство—“не” в системе тварных имен, но в
противопоставлении всей этой системе тварных имен и даже са&
мих категорий космического познания. <…> Апофатическое не&
знание есть, скорее, сверх&знание—не отсутствие знания, но со&
вершенное знание, несоизмеримое поэтому со всяким частичным
познанием»8. По В.Н.Лосскому, апофатическое богословие—
это «не только теория экстаза в собственном смысле слова; оно—
выражение совершенно определенной умонастроенности, превра&
щающей каждую богословскую науку в созерцание тайн Откро&
