Собрание трудов: в 5 т. Том 4

512 Pages·2019·2.143 MB·Russian

by  Непомнящий В.С.

В.С. Непомнящий
СОБРАНИЕ ТРУДОВ
В ПЯТИ ТОМАХ
ТОМ
IV
МОСКОВСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ
ИНСТИТУТ КУЛЬТУРЫ
Москва
2019
УДК 82.09
ББК 83.3
Н53
Печатается по решению Редакционно-издательского совета
Московского государственного института культуры
Научный руководитель проекта
кандидат филологических наук, ректор МГИК
А.С. Миронов
Научный редактор-составитель
доктор филологических наук, профессор
А.Л. Семёнов
Ответственный редактор проекта
Н.К. Миронова
Художественное оформление
М.Ю. Маяков
Непомнящий В.С.
Н53 Собрание трудов: в 5 т. – Москва: Издательский центр
МГИК, 2019. – Т. IV. – 512 с.
ISBN 978-5-94778-555-5
ISBN 978-5-94778-581-4 (т. IV)
В четвертый том полного собрания научных трудов
пушкиниста и мыслителя, лауреата Государственной премии
РФ 2000 года в области просветительской деятельности за книгу
«Пушкин. Русская картина мира» В.С. Непомнящего включены
работы 1980–1990-х годов.
ISBN 978-5-94778-555-5
ISBN 978-5-94778-581-4 (т. IV)
© В.С. Непомнящий, 2019
© Московский государственный
институт культуры, 2019
В.С. НЕПОМНЯЩИЙ 3
Пушкин «духовными глазами»
Он меж печатными строками
Читал духовными глазами...
«Евгений Онегин», гл. VIII
Идея настоящей книги возникла еще до моего знакомства
с большинством составивших ее ныне трудов в соответствии
с внутренней логикой моих собственных занятий Пушкиным
на протяжении многих лет и воплощена в основном М.Д. Фи-
линым, собравшим и прокомментировавшим большую часть
материала.
Предлагаемое послесловие состоит из трех глав. Первая
представляет попытку хотя бы первоначального, отчасти теоре-
тического, осмысления составившего книгу материала. Вторая
посвящена разбору некоторых – как присутствующих в книге,
так и не отразившихся в ней – легенд, бытующих в церковной
среде, и имеет преимущественно критический характер. Третья
глава – самостоятельного значения работа, в ней предлагается
новый для литературной науки угол зрения на явление Пушкина
и его место в нашей культуре и истории; размышления над этой
темой, приведя к изложенной в главе концепции, одновременно
и породили замысел настоящего сборника. В свою очередь, зна-
комство с материалами книги обнаружило непредумышленное
внутреннее родство моей концепции с некоторыми фундамен-
тальными идеями и интуициями ряда авторов. Такая объективная
преемственность, думается, дает мне право дополнить размыш-
ления над получившимся сборником этой написанной до него
работой и тем самым «аукнуться именем Пушкина» (В. Ходасе-
вич) из нашего времени с предшественниками, для которых, в не
совсем еще далеком прошлом, имя это стало символом России
как христианской страны и культуры, ее исторического жребия
и ее призвания.
4 пушкин «духовными глазами»
I. «Особенное призвание»
Правду Твою не скрых в сердце моем.
Пс. 39, 11
1
Как явствует из I раздела, в начале февраля 1837 года
псковский епископ Нафанаил, ссылаясь на «Высочайшую Госу-
даря Императора волю», так определил условия погребения тела
Пушкина в Святогорском монастыре: «чтобы при сем случае не
было никакого особенного изъявления...» (курсив мой. – В. Н.).
Спустя сорок два года, в июне 1889 года, перед панихидой в
день рождения поэта и по случаю установления ему памятника
в Москве, ставшего национальным событием, митрополит Ма-
карий говорил: «Церковь освящает это торжество особым свя-
щеннослужением... Мы чествуем человека-избранника, которого
Сам Господь отличил и возвысил среди нас необыкновенными
талантами и которому указал этими самыми талантами особенное
призвание...» (курсив мой. – В. Н.).
Сказать, что подобная разница в отношении к Пушкину, как бы
нарочно выражающаяся в противоположном применении одного
и того же понятия, объясняется временем, все расставляющим по
своим местам, будет справедливо, но не достаточно. Подобная
амплитуда в оценках Пушкина – явление, в общем, обычное во
всех слоях общества, от «профанов» до «знатоков». Разумеется,
никто никогда не отказывал Пушкину в необычайном гении, ста-
вящем его в ряд великих деятелей мировой культуры; но дальше
нередко начинались разногласия. Так, в середине 20-х гг. в беседе
с одним писателем А.А. Ахматова, как он вспоминает, «убежден-
но сказала»: «Я считаю, что Пушкин – поэт, какому нет равного
во всей мировой литературе. Он – единственный...» «Я, – пишет
ее собеседник, – попытался не согласиться с этим утверждением».
Такая попытка была не случайна и в существе своем не единична.
Мнения, подобные мнению Ахматовой, выглядели, а для многих
и сейчас выглядят – порой при самом искреннем восхищении
Пушкиным – так сказать, слишком смелыми и как бы несолид-
ными, следствиями извинительной личной или патриотической
пристрастности: существуют ведь и другие сияющие вершины
«искусства слова», каждый гений в искусстве велик по-своему,
В.С. НЕПОМНЯЩИЙ 5
и не стоит кого-то, а тем паче «своего», особенно выделять – это
и нетактично, и «ненаучно».
Спор или, по крайней мере, диалог таких позиций своеобразно
преломляется, пусть и в неявной форме, на страницах этой книги,
авторы которой – служители Русской Православной Церкви.
Предмет спора – в том, считать ли Пушкина одним из великих
представителей цеха искусств и только, или признавать за ним
некое «особенное призвание».
При светском подходе этот вопрос часто выглядит как во-
прос прежде всего «тактичности» – научной и общекультурной.
В нашем же случае он связан с другим вопросом, для этой книги
главным: как соотносится явление Пушкина, осознаваемое Рос-
сией в течение скоро уже двух веков как центральное явление ее
культуры, с православным исповеданием, составляющим духов-
ный стержень России на протяжении тысячелетия?
Вопрос огромен; он касается не только Пушкина, но и всей
русской культуры, и всей России; он-то и породил эту книгу.
Может быть, самое важное в ней – сам факт ее бытия: книга
эта, вероятно, единственная в своем роде в мировой литературе.
Во всяком случае, у нас нет сведений о сборниках, которые со-
стояли бы, скажем, из трудов итальянских клириков о Данте, или
британских священнослужителей о Шекспире, или испанских –
о Сервантесе, и т. д.: по-видимому, никакого особого подхода
к светской литературе, никакого «особого мнения» о великих
явлениях европейских национальных культур в западной Церкви
вообще не обнаруживается, по крайней мере, в таких масштабах,
какие демонстрирует наша книга.
Последнее объясняется, вероятно, тем, что в большинстве
стран христианской ойкумены граница между сакральным и
светским, между Церковью и миром в наше время существенно
размыта (чаще всего, добавим, за счет церковной «территории»),
проблема отношений между религией и светской культурой либо
практически исчезла, либо не имеет той остроты, что издавна и
посейчас присуща России.
На этом основании Н.А. Бердяев утверждал, – выступая при-
том как христианский мыслитель, – что проблема «искусство и ре-
лигия» есть преимущественно «русская» проблема, знаменующая
«черту расовую»1. Согласиться с этим трудно, это подход сугубо
1 Бердяев Н. Смысл творчества. Опыт оправдания человека. 3-е изд.
Париж: YMCA-Press, 1991. С. 360.
6 пушкин «духовными глазами»
материалистический, социально-биологический, во всяком случае
не христианский. Так недолго и сам характер нашей веры свести
на уровень «крови», национальной или расовой особенности
(что ныне происходит, к сожалению, нередко, в том числе – к не
меньшему сожалению – под знаменем патриотизма, и к глубокому
прискорбию – среди части православного духовенства и мирян).
На самом деле острота проблемы, именуемой «искусство и
религия», – явление вовсе не «расовое», а именно религиозное,
точнее – специфически христианское. В иных религиях – скажем,
иудаизме, исламе – дело на практике ограничивается отношени-
ями внешне нормативными, вроде запрета на фигуративность в
искусстве изобразительном; в христианском же сознании напря-
женность проблемы – глубинная и сущностная; она имела место,
нередко в очень острых формах, в средневековой Европе: в Новое
же время, после Схизмы и Ренессанса, осталась свойственной
православию, а уж поэтому – России. Этнический фактор совсем
сбрасывать со счетов не следует, – но лишь в качестве усиливаю-
щего оттенка; корень все-таки в ином: в том, каковы – или, вернее,
как, традиционно воспринимаются христианским сознанием – со-
отношения «родовых» особенностей христианской веры, с одной
стороны, и светской художественной деятельности – с другой.
Соотношения эти, в главных чертах, выглядят примерно так.
Христианская Истина – неотмирна, она с Неба дана земле.
Искусство, в ряде главных своих черт, «отмирно», оно земны-
ми средствами стремится достигнуть Неба – или Небо «свести
на землю».
Одно из первых условий христианской жизни – борьба со
страстями, которые порабощают дух человека и мешают жить
по Истине. Искусство немыслимо без изображения «истины
страстей» (XI, 178)2 и само часто замешено на страстях – и имен-
но на этом пути стремится овладеть истиной.
Христианство монистично. Истина для него одна – ибо Тво-
рец всего и Христос – Один. Искусство в своем воздействии на
людей плюралистично, «истин» у него, по меньшей мере, столько
же, сколько творцов, в пределе – бесконечное множество.
Вместе с тем, если христианское учение сознает себя несущим
всю полноту Истины о мире и человеке, то и искусство, в своем
целом, тоже претендует на полноту такой истины.
2 Цитаты из Пушкина по: Полн. собр. соч.: В 16 т. (Изд. АН СССР,
1937–1949); ссылки даются в тексте (том и страница).
В.С. НЕПОМНЯЩИЙ 7
Такая постановка проблемы порождает искушение то ли
склоняться к разным пониманиям того, «что есть истина»
(Иоан., 18, 38), то ли размышлять о разности, множественно-
сти, относительности истин, то ли, наконец, допускать возмож-
ность разных путей – пути религии и пути искусства – к одной
и той же истине, или «Абсолюту». И то, и другое, и третье
очевидным образом противоречит сказанному: «Я есмь путь
и истина и жизнь» (Иоан., 14, 6) и ведет к пересмотру основ
христианской веры, либо к альтернативе: или Христос, или
искусство. И все это как будто подтверждает, что не случайно
в нашем языке именно с приходом христианства закрепилось
за художественной деятельностью имя, однокоренное со
словом «искушение»; а ведь одно из прошений главной нашей
молитвы, данной Самим Спасителем, гласит: «И не введи нас
во искушение».
Описанная постановка проблемы звучит внушительно и до-
вольно зловеще, – но именно это и рождает сомнения в ее пра-
вильности, в ее соответствии христианскому мировоззрению –
как вере, а не как «идеологии», – в частности, вере в то, что «Всяк
дар совершен свыше есть» (Иак., 1,17), что все дары «производит
один Дух» (1 Кор., 12, 11), но «дары различны... и служения раз-
личны... и действия различны» и что, стало быть, нельзя проти-
вопоставлять их друг другу, заставлять оспаривать друг друга,
ибо «Дух один и тот же», и «каждому дается проявление Духа на
пользу» (Там же. 4, 5, 6, 4, 7).
Однако практика жизни постоянно подвергала такую веру
серьезным испытаниям, результатом чего была, с одной сто-
роны, гордыня искусства и его творцов, а с другой – подозре-
ния в греховности или, по крайней мере, духовной ущербности
самой природы светского художества. Впрочем, на Западе
острота, в человеческом сознании, этой проблемы была по-
степенно снята в ходе экспансии «житейского попечения» в
область христианского идеала; в России же она не могла сама
собой сойти на нет, напротив: она рождала и рождает мучи-
тельную потребность не отменить проблему, тревожащую
сознание, а верно поставить ее в христианском духе – не жерт-
вуя чистотой и определенностью исповедания – и разрешить
также по-христиански, в духе мира и любви, – не принижая
таинственный Божий дар творчества подозрительностью. Эта
потребность и составляет, можно сказать, один из нервов этой
книги.
8 пушкин «духовными глазами»
Любопытен еще один факт. В литературе отсутствуют не
только сборники трудов, написанных духовными лицами иных
стран о великих национальных гениях: невозможно также со-
брать подобную нашей книгу служителей Русской Церкви ни о
Ломоносове или Державине, ни о Лермонтове или Тютчеве, ни
о Гоголе, Лескове, Достоевском или Толстом – ни об одном из
великих русских писателей, деятелей литературы, известной
напряженностью своей духовной, религиозной проблематики; ни
даже обо всех них вместе; такая книга сложилась только о Пуш-
кине. И книга эта в целом своем – апологетическая.
Факт этот поразителен: при общей привычке видеть в Пушки-
не как раз самого «светского» из великих наших писателей, наи-
менее обремененного специфически религиозными проблемами
и внешне далекого от Церкви, – через книгу, рядом с пристраст-
ными толкованиями его произведений и высказываний и столь
же пристрастным их отбором, с откровенными несогласиями,
подкрепляемыми часто авторитетом Писания и св. Отцов, рядом
с пастырской строгостью в оценках жизни и поведения поэта, в
суждениях о его творчестве, идет непобедимое чувство любви,
благоговейное восхищение «невероятными, Богом данными
дарованиями» (священник Борис Ничипоров), воплощенными
в этом человеке.
Чувством этим равно исполнены и поминальные священни-
ческие слова, где восхищение гением, данным поэту, переплета-
ется со скорбью о грехах и слабостях человека, и блистательные
концептуальные построения выдающихся мыслителей нашей
Церкви, и простодушное стихотворение, неуклюжее и трога-
тельное. Порой навязчивые повторы одних и тех же фактов и
свидетельств (касающихся, например, последних дней и часов
поэта) заставляют примириться с собой уже тем, что продикто-
ваны этим чувством, и даже могут восприниматься как неумыш-
ленное использование приемов проповеди и жития. Нередко
авторы вольно или невольно, по неведению или намерению,
«подтягивают» поэта к тому уровню, который представляется
им не очень противоречащим, с одной стороны, жизненной
правде, а с другой – понятию о православном благочестии; по-
истине, любовь «все покрывает, всему верит, всего надеется»
(1 Кор., 13, 7) – любовь к «человеку-избраннику», коему указано
«особенное призвание».
Таково общее впечатление. Внутри же книги, в ее, так сказать,
процессе, дело обстоит не так просто.
В.С. НЕПОМНЯЩИЙ 9
2
При жизни Пушкина – как показывает I раздел книги – и до-
вольно долгое время после его смерти отношение духовенства к
нему было, как правило, либо весьма сдержанным (это в лучшем
случае), либо отрицательным; на этом фоне поступок митропо-
лита Филарета, обратившегося к поэту, в ответ на стихотворение
«Дар напрасный, дар случайный» (с точки зрения духовной цен-
зуры заключавшее в себе явный криминал), со своим знаменитым
стихотворным увещанием, полным пастырской твердости и од-
новременно прозорливого сочувствия и мудрой терпимости, –
поистине сияет как образец христианского участия и любви.
Между прочим, стихотворение святителя было (в чрезвычай-
но несовершенном виде) впервые опубликовано в нашумевшей в
свое время статье С. Бурачка «Видение в царстве духов» в жур-
нале «Маяк современного просвещения и образованности» (1840,
ч. X), – которая являла собой образец противоположного рода, а
именно – критики Пушкина с позиций типичного «официального
благочестия». Из статьи следовало, что Пушкин хоть и обладал
«необыкновенным, исполинским талантом», однако ничего хо-
рошего не сочинил, «кроме слабых общих мест и то очень, очень
редко... нет ни одной высокой мысли о Боге, о вере, о Иисусе
Христе Господе Искупителе нашем, о православной Руси, о геро-
ях, прославивших русское имя»; «этот знаменитый его Евгений
Онегин, – которым вы все не нарадуетесь, – бессвязное пусто-
словие, наполненное всяким вздором»; «не верьте, юные русские
писатели, тем, которые представляют нам Пушкина великим,
образцовым писателем, не верьте, чтоб он был безошибочен и мог
служить примером. Если б в России развелось более Пушкиных,
она бы скоро сгибла и пропала». Одним словом, уровень пони-
мания в этом благонамеренном сочинении таков, что и недруг
вряд ли мог принести больший вред авторитету Церкви в делах
культуры.
Впрочем, общество тоже охладевало к Пушкину еще при
его жизни, по мере его творческого и духовного возрастания, –
а затем, в пору разворачивания социально-политических и
литературных страстей второй половины века, как бы и вовсе
забыло его, отодвинув на почтительную дистанцию историче-
ского «прошлого» и в отчуждающую даль «чистого искусства».
Но именно за это время – неполные полвека, прошедшие со
дня гибели поэта, – в культурном сознании, в его глубинах, что-то
10 пушкин «духовными глазами»
произошло. И в 1880 году торжества по случаю открытия памят-
ника в Москве это обнаружили. Здесь и выявилось довольно ярко
противостояние двух названных в начале позиций: одной, откуда
Пушкин видится лишь феноменом эстетическим, пусть и «первым
среди равных», и другой, признающей за ним некое особое место
и особенное призвание.
«Эстетическую» позицию яснее всего представил И. С. Тур-
генев: с горечью говоря о «поколениях, для которых самое имя
Пушкина было не что иное как только имя, в числе других обре-
ченных забвению имен», утверждая, что «заслуги Пушкина перед
Россией велики и достойны народной признательности», он в
то же время признавался: «название национально-всемирного
поэта... мы не решаемся дать Пушкину, хоть и не дерзаем отнять
у него».
Вторая позиция, которую можно назвать – в отличие от
«эстетической» – религиозной, была, по существу, впервые чет-
ко сформулирована в речи Достоевского, ставшей центральным
событием торжеств: Пушкин был провозглашен выразителем
христианского духа русского народа.
К этому времени относятся и первые выступления православ-
ного духовенства, специально посвященные Пушкину. И здесь
специфически преломляются те же две позиции, присутствующие
то в более или менее чистом виде, то – чаще – в разнообразных
причудливых и противоречивых сочетаниях. Противоречивость
состоит, помимо прочего, в том, что религиозный подход реализу-
ется главным образом с идеологической стороны; методология же
мало чем отличается от светской литературной критики морали-
стического толка, иногда в стиле С. Бурачка. Взгляд на Пушкина
как на явление лишь «эстетическое», – но оцениваемое с позиции
«религиозной», – характерен резким разграничением «формы» и
«содержания» и таким же отделением «жизни» от «творчества»
(автор произведений прекрасных, но не полезных; писал иногда
хорошо, но жил дурно, лишь предсмертными муками, исповедью
и причащением искупив многочисленные грехи).
Полнее всего такая позиция представлена беседой архиепи-
скопа Никанора, впоследствии не раз игравшей роль автори-
тетного первоисточника для других авторов. Тональность этой
беседы, в основном – при признании таланта – суровая и горькая,
объясняется не в последнюю очередь жанром: это, в сущности,
проповедь, естественная задача которой – поучение и урок, как
надо жить и как не надо, только пример в данном случае берется